Юля
Бей, дерись, замри. Кто-то может сказать, что «это всего лишь игры детей», ведь уголовный кодекс не назовёт это насилием. Но когда шестилетнюю девочку силой затаскивают в тёмный подвал, запугивают, раздевают догола и заставляют сосать член, вряд ли покажется, что такое действие можно совершить в рамках закона.
Я росла в небольшой деревне, где почти все дети друг друга знают и могут играть вместе, даже старшие с младшими. Тогда мне было шесть лет, сложно вспомнить всё детально. Мы с подругой шли мимо сельского клуба, когда появился этот Сергей, задира с соседней улицы, старше нас. Он начал силой тащить нас в подвал этого клуба. Подруга, рыдая и крича, отбивалась от него, я тоже отбивалась, но больше играя, потому что не понимала тогда, где заканчивается игра и начинается настоящий абьюз. Ей удалось вырваться, тогда он схватил меня и сказал: «Тогда ты пойдёшь».
«Подруга, рыдая и крича, отбивалась от него, я тоже отбивалась, но больше играя, потому что не понимала тогда, где заканчивается игра и начинается настоящий абьюз»
Это я сейчас понимаю, почему так плакала и билась моя подруга. Видимо, с ней он уже это проделывал, и она боялась повторения. Но я не могу взять в толк, почему она просто убежала и не позвала на помощь… Он затащил меня в подвал, там было страшно, холодно и сыро. Наверное, я могла бы убежать, могла напасть, но я замерла от испуга. Тело стало ватным,
я как будто перестала существовать и сжалась внутри себя в маленький комочек. На всё, происходящее дальше, как будто смотрела со стороны.
Я до сих пор поражаюсь тому, как легко вынудить ребёнка совершить самые грязные, мерзкие и гнусные просьбы. Он не бил меня, просто угрожал, раздел, поставил на колени и пихнул в лицо член. А когда всё кончилось, отпустил. Возможно, так он изучал свою физиологию или просто повторял то, что подсмотрел у взрослых. Не думаю, что он понимал, что причиняет мне зло.
Я убежала домой, меня трясло от страха, омерзения и чувства вины. Помню, тогда в первый раз сама забралась в ванну и долго мылась потом, а мама удивилась: «Что это ты среди бела дня ванну принимаешь?». Я не понимала, что со мной произошло. Я точно не могла рассказать о произошедшем маме, потому что это был мой грех, мой ужасный проступок, который хотелось забыть. И у меня получилось. Туманные воспоминания об этом всегда блуждали где-то на границе памяти. Тот подвал я обходила стороной, но реально осознать, что случилось смогла только в 14 лет. И снова никому не рассказала, потому, что это было слишком ужасно и больно. Я до сих пор говорю об этом с трудом и виню себя за то, что не смогла убежать тогда.