Екатерина Шиврина

Каждая вещь, каждое существо должны иметь свое имя. Только так человек может познакомиться с ними. Эта мысль очевидна. Связь между развитием мозга и речи не подвергается сомнению. Мы должны назвать предмет, описать его, применить – это и есть процесс познания.
С мужскими половыми органами всё, в общем-то, понятно. Есть член, головка, яички, мошонка. Ни с мужем, ни с сыном я не испытываю трудностей, разговаривая об этой части их тела. (Правда, на одном из родительских сайтов разгорелась жаркая дискуссия, как называть член маленького мальчика. Некоторые варианты были крайне уморительными: петушок, краник, например. Когда я влезла со своим «членом», вызвала бурю негодования.).

Но вот если бы у меня была девочка… Я не знаю, что бы я говорила. Я из того же поколения «там», о котором в «Монологах вагины» пишут как о вчерашнем дне. Но до сих пор я, весьма начитанная девушка с широким кругозором и богатым словарным запасом, тщательно подбираю слова, чтобы сказать об «этом» мужу или врачу. С врачом я использую точные медицинские термины. С мужем — в зависимости от темы. Если делюсь теми же медицинскими проблемами, то просто повторяю то, что я сказала врачу или он мне. Если говорю о сексе с соблазняющим оттенком — то начинаю использовать термины типа вишенки или персика.

(Кстати, в процессе обсуждения на сайте, тема названия женских половых органов так и не возникла. Неужели я одна испытываю с этим трудности?). В этом смысле «Монологи вагины» хороши хотя бы тем, что позволяют вслушаться, прочувствовать это слово. Хотя, строго говоря, этого слова в русском языке нет. Это просто калька с английского vagina, которое на русский переводят как влагалище. Но «влагалище» мне не очень нравится. Хотя в нём и есть живительная «влага», но окончание «ще» все портит. «Пожарище, пепелище, позорище» — не жизнеутверждающе совсем. «Волчище, хвостище» — это окончание несет в себе смысл чего-то огромного. И никак не ассоциируется у меня с тем, что «там».

«Вагина» — другое дело. Особенно ее английский оригинал, произносимый как «вэджайна». Как нежно, женственно и даже таинственно это звучит. Но, собственно, разговаривать о ней мне не с кем. Женщины не обсуждают свои вагины. Считают, что тут нечего обсуждать. Возможно, вы возразите, что и мужчины этого не делают тоже. Но если вы всё-таки вызовите мужчину на откровенный разговор, то вы увидите, что он гордится своим членом. Это символ его мужественности. А если вы сможете вытянуть что-то из женщины, это будет досада на ежемесячные проблемы, воспоминания о болезненной дефлорации, родовых разрывах. И так редко — гордость за свой символ женственности.

Поэтому, когда они начались, я ничего ей не сказала. Я откладывала деньги с обедов на прокладки, с замирающим сердцем покупала их в ларьке (в аптеку пойти не додумалась почему-то), а потом выкидывала в уличную урну, чтобы дома никто ничего не заметил. И только когда мама забеспокоилась и предложила пойти к врачу, я сказала, что всё в порядке. Всё. Мы так и не поговорили об этом. В Америке в некоторых семьях принято устраивать торжественный обед или ужин по случаю первых месячных у дочери. Конечно, кому-то покажется, что это чересчур, но это одно из событий на пути формирования гордости за свою женственность.

К моменту лишения невинности у женщины, как правило, уже формируется психология жертвы. «Должна терпеть». Ужасно, что большинство, несмотря на сильную боль, терпят до конца, т. е. до его оргазма. Я сама чуть было не попалась в эту ловушку. Мы встречались уже год. Было понятно, что вот-вот всё должно произойти, но хотелось, чтобы всё произошло «само». В конце концов, он подумал: «а почему бы не сейчас?» Момент был совершенно не подходящий. Я поняла это сразу, он чуть позже. Мы оба понимали, что происходит полная фигня. Но продолжали делать вид, что так и надо. Напомню, что мы год встречались уже, были близкими людьми и действительно любили друг друга. Но он считал, что должен «довести дело до конца», как настоящий мужчина, а я — что должна вести себя как взрослая женщина и не ломаться «как девочка». Нас спас случай в виде неожиданного возвращения домой моей соседки по квартире. Мы оба ей очень благодарны. Скоро всё действительно произошло «само» и это было прекрасно. Но так повезло единицам.

Страх за ребёнка может заставить женщину отказать. Но страха за себя у неё, как правило, нет. За физическое здоровье — ещё может быть, но он подавляется. А страх за своё психическое здоровье у неё отсутствует вовсе. Она должна.

Каждая третья женщина подвергается насилию до 18 лет. Восемь из 10 женщин в течение своей жизни так или иначе сталкиваются с сексуализированным насилием. Эти цифры ужасают. Это не обязательно маньяк, выскакивающий из-за угла в темном парке. Как правило, это достаточно редкие случаи, которые и формируют далекую от правды официальную статистику. Я лично знаю двух женщин, подвергшихся насилию. Т. е. две женщины рассказали мне свою историю, признавшись, что я первая, кому они рассказывают об этом. Вполне возможно, среди моих знакомых жертв насилия намного больше, просто не все решили обсуждать это со мной.

Одной из них не повезло оказаться в Таджикистане во время войны. Повсеместное насилие во время военных действий — обычная практика. Будучи девственницей, она была зверски изнасилована и избита до полусмерти. Это повторилось с ней ещё дважды за время войны. Она смогла вернуться к нормальной жизни. Наладила сексуальную жизнь, создала семью. После родов долго не появлялось желание. Через полгода она заставила себя заняться сексом с мужем. Было очень больно, но она заставила себя дотерпеть до конца. Из подсознания выплыли глубоко запрятанные воспоминания об изнасилованиях. Ее перемкнуло. Ни о каком сексе не могло быть и речи. Сейчас её сыну два года. За это время они с мужем пробовали заняться сексом ещё раз. С тем же результатом.

Она пыталась сопротивляться, но он сказал: «Будешь орать — еб..о разобью». И она сдалась. Можно рассуждать, что надо было продолжать кричать, что, возможно, кто-нибудь мог её услышать. Но я очень хорошо понимаю её.

Я хорошо помню тот ужас. Помню, как я, 10-летняя девочка, пошла за детским молочком для младшей сестрёнки и так устала нести 8 бутылок, что вопреки наказам родителей решила, что один раз можно проехать на лифте, а не подняться пешком. Он заскочил в последнюю секунду, нажал на кнопку стоп и начал лапать меня. Когда я поняла, ЧТО он хочет со мной сделать, в первую секунду пронеслись советы из умных книжек по безопасности, и я уже представила, как разбиваю свои молочные бутылки о его голову. Но в ту же секунду я поняла, что это не поможет. И животный ужас загнанного зверя, который я испытала в тот момент, мне не забыть никогда.

Я была «первой попыткой» маньяка, он, видимо, перенервничал и отпустил меня, не причинив никакого вреда. Потом он пытался напасть на ещё одну девочку в нашем дворе. Она огорошила его тем, что предложила денег, он растерялся, и это её спасло. А потом я увидела его по телевизору. Он изнасиловал женщину, которая вошла в лифт с двухмесячным ребенком. Когда его спросили, как он мог такое сделать, он ответил: «Она сама захотела». Иногда я думаю, что мы должны были пойти в милицию, когда он на меня напал. Возможно, его бы это напугало. Но родители решили меня «лишний» раз не травмировать. Их тоже можно понять. Мама сказала мне: «Ты об этом сильно не распространяйся. Например, Тане об этом лучше не говорить». Таня была моей лучшей подругой. Если нельзя говорить ей — я никому не должна говорить, решила я. Много лет я никому ничего об этом не говорила. Думаю, что из-за этого эта история много лет продолжала влиять на меня намного сильнее, чем если бы я могла ее открыто обсудить с кем-то, в идеале, конечно, — с психологом.

Этих историй много. И почти в каждой из них в той или иной степени проявляется психология жертвы и шокирует отношение общества. Я не говорю сейчас о Саудовской Аравии, где, например, в этом году молодая женщина была приговорена к 200 ударам плетьми и 6 месяцам заключения за то, что сама села в машину к таксисту-насильнику. Я говорю об очень будничных вещах нашего цивилизованного мира. Помню, в детстве пересказывала маме очередную серию «Санта-Барбары»: «Майкл изнасиловал Мэри!». «Майкл — это ее муж? Тогда это не считается». Это отношение общества так или иначе внушает чувство вины жертвам насилия. В одной журнальной исповеди женщина рассказывала, как была изнасилована в 15 лет мальчиком, который пришел к ней делать уроки. Её особенно ранил тот факт, что из невинного кокетства она надела к его приходу платье вместо обычных джинсов. «Если бы на мне были джинсы, он не смог бы их стянуть». Т.е. как бы сама виновата. Не надо было приходить к нему в гости. Не надо было возвращаться одной. Надо было надеть юбку подлиннее. Можно продолжать до бесконечности.

Женщинам предстоит пройти немало испытаний, чтобы начать гордится тем, что они женщины. Но я надеюсь, что когда-нибудь ситуация изменится.